Кто живёт на пособие и чего ждать от государства

Образ знаком каждому: здоровый взрослый человек, который мог бы работать, но живёт на государственные деньги, пока из каждого утюга рассказывают об «успешном успехе». Он удобен для разговора о справедливости, но плохо проверяется цифрами. Если сверить его с данными и с тем, что известно об эффекте социальных программ, картина выходит менее эффектной и гораздо более интересной.

Сколько их на самом деле

К 1 апреля 2026 года адресную социальную помощь в Казахстане получали 167,4 тысячи человек из 31,1 тысячи семей. Им назначено 7,9 млрд тенге, а на весь год в бюджете предусмотрено 62,7 млрд. При населении около 20 миллионов это меньше одного процента страны. Отдельно выплачивается помощь на детей: 1,5 МРП на ребёнка, и к 1 марта её получили 50,1 тысячи детей. Сколько среди получателей трудоспособных взрослых, о которых, собственно, и спор, в опубликованных сводках не видно.

Вопрос от этого не исчезает, но масштаб у него скорее локальный, чем национальный. Разговор о целом поколении нахлебников плохо стыкуется с этими цифрами, хотя следует помнить: другие виды поддержки и неформальная занятость в них не входят.

Логика кнута

Идея привязать помощь к труду не нова и не экзотична. В 2017 году, когда правительство Казахстана вносило закон о новом порядке адресной помощи, вице-министр Светлана Жакупова прямо говорила, что цель - исключить иждивенчество. Семья, претендующая на помощь, должна была подписать социальный контракт. Если трудоспособный член семьи отказывается работать или не выполняет обязательства, его выплата урезается наполовину, а при повторном нарушении прекращается для всех трудоспособных в семье. Детей и нетрудоспособных санкции не затрагивали. Расчёт был отчасти психологическим: давление родных должно подействовать на того, кто не хочет работать.

За этим стоит понятный довод. Пособие, которое ничего не требует взамен, со временем размывает привычку к труду, а с ней и шансы вернуться на рынок. Защитники американской реформы 1990-х, обязавшей получателей помощи искать работу, напоминают, что она сократила зависимость от пособий и подняла занятость одиноких матерей, почти не навредив детям. И налогоплательщик вправе ждать, что тот, кто получает помощь, делает всё, чтобы встать на ноги.

Что показали проверки

Беда в том, что на практике кнут работает слабее, чем в теории. Американские оценки, на которые ссылаются обе стороны спора, дают похожую картину: занятость среди тех, на кого распространялись обязательные требования, сначала росла, но прирост был небольшим и со временем таял. К пятому году те, кого требования не касались, во многих программах догоняли подопечных или даже обгоняли их. Исследовательская организация MDRC, много лет изучавшая такие программы, пишет, что в большинстве случаев рост занятости и заработков был временным, а семьи богаче не становились: работа приходила, пособие уходило. Заметнее других выделялась программа, где людям предлагали набор услуг, включая короткое обучение.

Более поздние работы о продовольственной и медицинской помощи звучат ещё скромнее. Бюджетное управление Конгресса США в 2022 году заключило, что в случае продовольственных талонов занятость выросла меньше, чем после реформ 1990-х, а в программах медицинской помощи эффект близок к нулю. Экономист Тимоти Харрис в работе для Института Апджона показал, что требования заметно сократили число получателей, но лишь немного увеличили занятость. Получается, что часть успеха таких программ статистическая: человек исчез из списка получателей, но не обязательно появился в списке работающих. Поэтому спор идёт не только о цифрах, но и о том, что считать успехом: меньше получателей или более благополучные семьи.

Есть и оговорка. Почти все строгие оценки сделаны в США, а MDRC напоминает, что результат может зависеть от размера пособия: правило, которое действует при выплате в 200 долларов, способно вести себя иначе при 700. Независимой оценки казахстанских социальных контрактов в открытых источниках найти не удалось, и это, пожалуй, главный пробел во всём споре.

Рациональный выбор

Тем, кто говорит о несознательности, стоит присмотреться к арифметике. Если помощь пропадает целиком, как только человек оформил первую официальную зарплату, выход на работу порой означает потерю в доходе. Экономисты называют это ловушкой пособия, и поведение внутри неё трудно назвать ленью: человек отвечает на правила, которые перед ним поставили. Прибавьте барьеры, от мотивации не зависящие: нет детского сада, трудно добираться, подводит здоровье, в небольшом городе или селе просто нет вакансий. Прибавьте неформальные подработки, за которые берутся, чтобы не лишиться выплаты.

«Несознательность» после этого объясняет гораздо меньше, чем кажется.

Риторика об «успешном успехе» к этому добавляет мало: рабочих мест она не создаёт и на вопрос тех, у кого проблема не в желании, не отвечает. Это не значит, что мотивации нет вовсе. У кого-то она, вероятно, действительно слабая, и система обязана это учитывать. Но вопрос в том, что система предлагает человеку взамен.

Чего ждать от государства

Из всего этого вырисовывается довольно скромная программа без громких лозунгов. Помощь должна сокращаться постепенно, по мере роста дохода, а не обрываться порогом, чтобы работа всегда была выгоднее пособия. Если человека обязывают искать работу, ему нужны обучение, посредники и, там, где вакансий нет, субсидируемые рабочие места: требование без возможности его выполнить превращается в наказание. Тем, кто болеет или ухаживает за детьми, нужны другие меры, чем тем, кто готов работать, но не нашёл места. И правила должны быть простыми, потому что чем сложнее подтвердить выполнение условий, тем чаще помощи лишаются те, кто имеет на неё право, в том числе работающие.

Главное, пожалуй, в другом. Государству стоит спрашивать не только с получателей, но и с самой системы: сколько людей через два-три года после подписания контракта работают официально и сколько зарабатывают. Насколько удалось выяснить, в Казахстане такой публичной оценки нет. Пока её нет, спор «давить или помогать» остаётся спором убеждений, а не результатов.